Читая Максима Кантора или позавчерашнего лауреата Юзефовича, раздражаюсь от тупой меркантильности героев (или авторов?) Ругают 1990-е, но насколько пошло ругают! Всё у них якобы было сделано из-за денег, и результат единственный -- это богатство единиц за счёт нищеты многих, и все усилия самых мелких людей, которых они видят вокруг, они расценивают только как стремление что-то продать, а сами ничем заработать не могут, и этим почти гордятся... Шизофрения.

Мне кажется, реформаторы гайдаровского призыва ошиблись, что судили по себе: им советская система мешала по-настоящему развернуться, что-то сделать серьёзное... Они хотели освободить себя и других. Они не думали, что многим людям она помогала либо ничего не делать, либо делать что-то никому не нужное; что делать что-то ненужное может быть приятным и комфортным занятием; что можно делать что-то ненужное и верить, что все только и ждут результатов твоего труда. Ошибка социологии: в СССР никто не знал точно, кто живёт в стране, чем они занимаются, и чем хотели бы заниматься.

Сейчас легко сделать такую же ошибку, приняв орущих идиотов в интернете и голосующее за власть пассивное большинство за реальную картину, представляющую народ.

Боюсь, что русские -- вовсе не социалисты, не государственники и не сторонники автократии. Мне кажется, мы скорее по духу своему -- свободные художники, предпочитаем не слишком обеспеченную жизнь, так как богатство нас обременяет не меньше нищеты; не любим расписаний и обязательств, способны пожертвовать многим ради красивой идеи, но увлечения приходят к нам так же легко, как и уходят от нас. Мы ценим друг в друге душевное взаимопонимание, поэтому так важны для нас связи с одноклассниками и институтскими друзьями: это круг, объединённый общностью идей (тех самых, которым нас учили) и общих привычек, которые мы вместе приобрели. Верность этому кругу мы храним долго... Мы, как художники, рассеянны и не склонны к логическому мышлению, не ищем причин постигающих нас невзгод, а стоически переносим их, как неизбежное зло. Не предприимчивы, но уважаем предприимчивость и целеустремлённость в других людях, видя в этом некую эстетическую цельность и законченность: эа это мы иногда любим энергичных начальников. Впрочем, в остальном мы вполне демократичны, не признаём ни званий, ни чинов, и можем легко общаться невзирая на социальные различия... Впрочем, в этом есть и недостаток: не ценя карьеры, мы презираем карьеризм и сами не стремимся к росту, и чужих заслуг тоже не ценим. Этот мечтательный тип встречается у нас во всех слоях общества -- в крестьянстве, среди рабочих и интеллигенции, и даже среди предпринимателей. Беспочвенность, неосновательность, идеализм, высокий полёт безудержной мечты так часто присущ нам всем...

Как может быть организовано наше общество, состоя из таких вот людей? Мелкими производствами на общественно-кооперативных началах, кружками по интересам, круговой порукой и приглашением варягов. Анархией, слабыми межрегиональными связями, всеобщим превращением в провинцию без центра. Социализм нам может быть и удобен, но не сталинского казарменного типа, а тот, о котором говорили Кропоткин и Бакунин. Эту особую свободу без начальства, но в кругу единомышленников наши люди испытывали несколько раз -- и в 1917 (пока большевики всё не испортили), и в 1989-90-м году. Эту свободу обретают в подполье, эту свободу обретают даже на войне. Но всякий раз наша свобода продолжалась недолго и кончалась плохо. Можно ли устроить её на прочном основании? Надо ли нам менять себя, становиться более собранными, практичными, иными?

"Непереносимый, неприятный, но один из немногих, может быть единственный... настоящий, с подлинным внутренним пафосом, с подлинной глубиной. Дикий, непокойный. В равном ужасе от того, что знает, и от того, что не дано знать. После него все остальные -- такие маленькие, болтливые и низменные..."

"Говорит натужно, после всяких трёх-четырёх слов произносит м-м-м-м-м-м-м и даже эм-эм-эм, -- но слова так находчивы, так своеобразны, так глубоки, что вся его фигура вызывала во мне то благоговейное чувство, какое бывало в детстве по отношению к священнику, выходящему с дарами из 'врат'..."

Я уже по первой цитате увидел сходство с Даниилом Сысоевым, почти идеально точное. Между тем -- это дневниковые записи двух разных людей о Мандельштаме (ЖЗЛ, "Мандельштам" О.Лекманова, стр. 153-154 в издании 2009 года). Это такой особый тип людей -- неуживчивых, неустроенных, резких, неудобных, даже неприятных, в которых тем не менее есть что-то, за что не только что резкость простишь, но и восхищаться будешь. Уже многие отметили некоторые параллели между убитым Даниилом и убитой Анной Политковской: судя по всему, она принадлежала к тому же типу самоотверженных проповедников своей правды, отчаянных борцов за всё человечество. За эту их настоящую доблесть и за высоко поднятую голову -- "меня только равный убьёт" -- их и убивают всякие подонки...

Почему Мандельштам не спасался, не ехал -- за границу, пока было можно, как многие; или в глушь, в провинцию, в леса, как тот же Пришвин? "В ночь, где течёт Енисей"? В Париже ему жилось бы не хуже, чем в России -- особенно если иметь в виду прикрываемую газетой дыру на штанах, отсутствие запонок и постоянный голод. В провинции -- что было делать ему в провинции? но зато был бы жив... Но он прятался "от великой муры" в столицах, на виду, используя каждый шанс, чтобы вступить в конфликт с системой -- а это уже была система, даже когда речь шла об обвинениях в плагиате при переводе "Тиля Уленшпигеля".

Не помню где, может быть даже в ЖЗЛ (в "Пастернаке" Быкова или "Алексее Толстом" Варламова), но скорее в какой-то из книг "Истории сталинизма" читал про то, как организована была жизнь интеллигенции при большевиках: группы интеллигентов "прилипали" к тому или иному партийному деятелю, образуя "клиентеллу". Босс их и подкармливал, и защищал -- так как жить по закону было невозможно за неимением оного (ведь диктатура и террор!), и потом средств к существованию никаких достать кроме как из "кормушки" было нельзя. Потом, уже в начале 1930-х, возникли "союзы" как всеобщие централизованные кормушки -- то ли в них "обобществились" клиентеллы, то ли всех под себя поставил Сталин.

В жизни Мандельштама институт "клиентеллы" совершенно очевидно проявлялся и в отношениях с Бухариным (который опекал многих художников и поэтов), и с ЧК (вокруг Блюмкина и прочих тоже собиралось и кормилось много народу), и на примере того же случая с "Уленшпишелем". Переводчик Карякин пошёл в суд и проиграл. Переводчик Горнфельд стал жаловаться в газету, что ещё через пару лет уже однозначно было формой доноса по начальству -- и это было правильным направлением действия: рассудить может только тот, кто насыпает в кормушку зерно. Мандельштам же поставил себя в положение маргинала, откололся от всех, а там и Бухарин попал в опалу, и Молотов уже не помогал... А отпадение от системы -- это как СПИД:теперь это называется "крыша", и она давала защиту. Лишившись же этого иммунитета, умереть можно и от простуды. Что и произошло в конце концов. Положение таких, как Мандельштам, сначала нищих и обносившихся, а потом и убитых, наглядно показывало, чем может стать советский человек, лишившись покровительства государства. Иногда они гибли в тюрьме. Иногда сами накладывали на себя руки (вот и Цветаева пережила Мандельштама всего на три года...) Иногда их растерзывали без участия государства (хотя, конечно, как правило с его подачи: "Вдарь, Васенька, вдарь!")

Пастернак говорил о том, что "объективно" Мандельштам никак не заслужил таких сильных ударов и нападок, но позиция Мандельштама, уверенного в своей правоте и провоцирующего новые удары, Пастернаку казалась "чужой", непонятной. На поэтическом вечере Мандельштама в 1933 году Пастернак почти повторил свою фразу: "Я завидую Вашей свободе. Для меня Вы новый Хлебников. И такой же чужой. Мне нужна несвобода..." Пастернак был "в системе", "в законе", несмотря ни на что (пусть и почти против своей воли), выживая в предоставленных условиях и вживаясь в них. Ещё в большей степени -- А.Толстой, судивший "диалектицки" бытовую драку и не присудивший никому ничего. А Мандельштам принципиально остался собой и -- выпал. "Наступает глухота паучья, здесь провал сильнее наших сил".

А мог бы жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом,
Да, видно, нельзя никак...

Это, так сказать, объективная схема трагедии. Закономерность. Свободный человек не выживал, это было системным принципом -- в открытом космосе жизни нет. И в этом связь, делающая события 1930-х более близкими и понятными, похожими на наше время, потому что эта схема до сих пор существует в России. К нашему времени принцип "самому прожить нельзя, а только государство тебя накормит" стал уже частью менталитета практически всего народа. И вот только что Медведев обещал "господдержку" общественным организациям: то есть создал такую же же кормушку. Или случай Пикалёво: барин приехал и "молча исправил всё", всем дал денег и все, как считается, стали довольны.

И так же, как Мандельштам в 1931 году, мы все понимаем, к чему идёт. Но мы остаёмся, не спасаемся бегством и не нападаем в ответ. "Посмотреть, кто скорее умрет" -- это и в самом деле, кажется, интересно. Между тем счёт уже пошёл на десятки, если не на сотни. Я уверен, что Быков прав, и мы ещё увидим новый разгон РАППа, разные чистки рядов партии, ещё "растает свеча молодчиков калёных" -- "отъявленные все лгуны, наёмные убийцы" -- и всё это будет тоже не к добру. Всё ещё впереди.

http://aptsvet.livejournal.com/552849.html

"О, в этот век преступный и постыдный // Не жить, не чувствовать - удел завидный // Отрадно спать. Отрадней камнем быть..."

Микеланджело - Тютчев, а также само собой Мандельштам и, как можно думать, ещё и Вяч.Иванов.

"...Реконструировать, по крайней мере, одну из тем, которая затрагивалась [в июне 1921 года] в беседе Вячеслава Иванова с Мандельштамом, помогает следующий отрывок из заметки последнего "Письмо о русской поэзии" (1922): "От космической поэзии Вячеслава Иванова, где 'даже минерал произносит несколько слов', осталась маленькая византийская часовенка, где собрано великолепие многих сгоревших храмов". Ироническая фраза Мандельштама о "минерале" перекликается с высказыванием Иванова, зафиксированном в бакинском дневнике Альтмана: "...как растения ни совершенны, есть в мире нечто ещё совершеннее их. Это минерал. Его жизнь, его абсолютная статичность, которая по современной науке и есть наибольшее движение, его тишина - изумительны." По-видимому, что-то подобное Иванов говорил и тщетно ждавшему от него оценок "происходящего" Мандельштаму..." (ЖЗЛ, Лекманов "Мандельштам", стр. 122).

Далее, между прочим -- про то, что Вяч.Иванова сравнивали (по крайней мере Мандельштам и Цветаева) со Степаном Трофимовичем Верховенским, соотв. из Достоевского и цитата про "минерал, произносящий несколько слов".

Листал после ужина. Зацепился за Авраама.

( Цитаты )

Это такой в общем-то известный и часто воспроизводимый софистический спор.

Иаков говорит: "Вера без дел не есть праведность: веруют и бесы, блажен же тот, кто и поступает по вере, и только делами он и оправдан будет".

Павел возражает: "Что же, Авраам не был праведен уже, когда поверил Богу, а стал праведен, когда, столетний старик, возлёг со своей престарелой женой Саррой?! В этом ли деле, что ли, явилась его праведность?"

Иаков отвечает: "Если праведность определяет все слова и мысли, тогда по словам и мыслям и праведность можно было опознавать, но это слишком неверное основание: слова бывают разные, не говоря о мыслях. Иной раз подумаешь такое, что самому стыдно. Это и у праведников случается, гнев и сварливость многим свойственны. -- Намекает ли на кого? Непонятно. -- Конечно, одних дел мало, но дела показывают, какие мысли были случайны, а какие взвешены и продуманы".

"Нет! -- говорит Павел. -- Кто праведен, тот праведен во всём. Сам же говоришь, что из одного источника не может течь разная вода. Кто по-настоящему верен Богу, грешить уже не может, в том числе и в словах."

Мне представляется, что Павел тут, хотя и римский гражданин, судит как еврей, отдавая главное значение во всём слову. Иаков же, хоть и еврей, рассуждает по-эллински (и пишет по-гречески), почти что материалистически. "Практика - критерий истины" -- почти что цитата из ап.Иакова. Он же говорит об осознанном намерении, практически рассуждая в терминах современного права.

Ещё одно отличие -- Павел говорит как будто вне времени, вне истории. Для него Пришествие свершилось, и вместе с тем снизошла благодать. Он говорит: "Оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией." (Рим., 5:1-2) Уже имеем, уже хвалимся (ср. уже цитированное выше от Иакова, про "небольшой член, но много хвалится").

В отличие от Павла, для Иакова всё в будущем, и ни в чём нет уверенности, благодать же -- ещё только обещание, ради исполнения которого надо много постараться: "Покоритесь Богу; противостаньте диаволу, и убежит от вас. Приблизьтесь к Богу, и приблизится к вам. [...] Вы, говорящие: «сегодня или завтра отправимся в такой-то город, и проживем там один год, и будем торговать и получать прибыль» [...] Вместо того, чтобы вам говорить: «если угодно будет Господу и живы будем, то сделаем то или другое», — вы, по своей надменности, тщеславитесь: всякое такое тщеславие есть зло." (Иак. 4:7-16 - ср. у Павла, например, "Я отправлюсь через ваши [места] в Испанию, и уверен, что когда приду к вам, то приду с полным благословением благовествования Христова..." - Рим. 15:28-29).

Такие вот переклички. Как это совместить в общую истину? Да никак. Живые люди...

Зашёл в Букбастер. Купил пластинку Стинга. Букбастер удивил тем, что там к двери вынесены канцтовары и прочая ерунда, основной товарный зал - в подвале, и несмотря на "книжное" название, книг маловато и они все где-то вдали, зато музыки и видео действительно много (хотя и дорого). Ещё одна странность - что там совершенно открыто продают порнуху, причём она даже не отделена от других дисков. Кино русское, потом индийское и сразу обложки "18+". Я что-то пропустил в этой жизни?

Такое ощущение, то ли Пелевин выдумывает Гребенщикова, то ли Гребенщиков Пелевина, а вернее, что их обоих выдумывает Быков.

* * *

Мрачная шутка - в выходных данных книжки значится: Литературный редактор А.Э.Брахман. И чёрная рамочка. Юмор такой у Виктора Олеговича. Этот Брахман - одно из действующих лиц.

(А у меня есть книжка Кастанеды, где редактором значится В.О.Пелевин...)

* * *

Но роман мне понравился. Достаточно чёткий смысл с самого начала. Достаточно хороший слог. Подобно тому, как "Священная книга" стала своеобразным завершением нескольких ранних рассказов, так и "t." завершил тему Чапаева. Собственно, теперь ясно, что оба романа об одном и том же. Собственно, и сюжет у них одинаковый. Но "t." разъясняет некоторые вопросы, оставшиеся не до конца ясными или не совсем удачно изложенными.

Ещё понравилось, что вместо проповедей о смысле сущего, которые встречались в Чапаеве, Generation и далее везде составляли основное содержание текста, в новом романе показана мысль в развитии. То есть идёт последовательное изложение выводов, без подглядывания в ответ. Также, чего не было раньше, удались разговоры с многими участниками - трое или больше, как в Соловьёвском обществе. Это делает героев более живыми, а то было как в выдуманном будущем у Стругацких -- герой выходит и начинает вещать...

И "государственные сиськи куполов" -- это, конечно, очень хорошо. Это просто портрет Питера. Однозначно узнаваемый. Твёрдая пятёрка. Быков зря ругался.

По поводу "Ключа из Жёлтого Металла" мной было сказано уже достаточно, но перед тем как купить "Большую Телегу", я не могу не записать ещё одно соображение, которое мне так и не удалось доказать самому себе: о "шахматной природе" сюжета книги, как в кэрроловской "Алисе в Зазеркалье". Я так и не смог разобраться в этом до конца. В конце концов, я в шахматы не играл с детства.

( Филипп -- белая Пешка... )

Этот роман так пиарят, что кажется, будто его написал не Сурков, а Путин. И Михалков его с Булгаковым, и Табаков его Серебрянникову...

А смысл? Неужели слава анонимного сочинителя кого-то из них может греть? Неужели им просто хочется, чтобы это прочитали? Не гонорары же им нужны...

upd. Есть мнение, что сейчас у нас адекватное оценки нового произведения быть не может. Литературная критика-де выродилась, не успевает учесть всё, что выходит в свет, и поэтому занимается платной рекламой на заказ или бесплатной рекламой друзей по тусовке. Рынок занят не литературой, а брэндами: известных писателей (сформированные "брэнды") продаёт не глядя на качество, каждую книжку выставляя шедевром, и молодых раскручивает, опять же на качество внимания не обращая. Но мне кажется, что если опубликовать роман в одном из "толстых журналов", аудитория автоматически сузится и станет более квалифицированной, и там оценка будет достаточно адекватной, после чего можно и на рынок вылезать. По крайней мере, именно таким был путь лауреатов Букера -- Шишкина, Гуцко, Иличевского и других. А тут вот сразу пошли на рынок, в брэнд и раскрутку -- комплекс непризнанного гения, что ли?

upd2. А я вот, раз бесплатно, решил сегодня с утра почитать. ( Read more... )

upd2. Дочитал. ( Спойлер )

Пытался в метро почитать Вячеслава Рыбакова. "Звезду Полынь" я читал раньше, теперь начал читать "На будущий год в Москве". ( Ощущения странные... )

Если я читаю книгу "по диагонали", в метро от дома до работы (или обратно) я успеваю прочитать 60-70 страниц. Если книга очень хорошая или очень умная, тогда 30. "Возвращение в Брайдсхед" я читаю по 50: вчера утром остановился на 52-й, вечером на 102-й, сейчас на 152-й. Очень особенная книга, я читаю её очень внимательно, но её не получается читать медленно, она держит свой лёгкий ритм.

Не знаю, что там про него пишут критики -- но мне роман нравится безусловно и очень сильно и сразу, начиная от "военной" первой главы. А потом там есть Англия, и студенчество, и Shropshire Lad на полке, и Венеция...

( Read more... )

"Коллеги" (1959), "Звёздный билет" (1961), "Апельсины из Марокко" (1962) прочёл в конце июля впервые: в моей юности они не переиздавались, тогда выходили более поздние вещи, чудо ещё, что "Бочкотару", "Поиски жанра" и "Свияжск" я в школе прочёл.

Зато я читал Стругацких. И какое же удивление узнать, что "Полдень XXII век", да и все эти "Пути на Амальтею" -- это только попытка угнаться за Аксеновым, написавшим то же самое на 10 лет раньше! Схема, когда три героя выходят из одной точки, развиваясь по-разному -- это схема аксеновских "Коллег", применённая в "Полдне" (и в "Трудно быть богом", на самом деле, тоже). Они даже характерами похожи. И сюжет тот же: от юношеского экстремизма к выстраданной высокой идее через перевоспитание трудом и столкновение с "настоящей жизнью". Но Аксенов это преодолел, а Стругацкие так и тащили с собой почти до конца...

Мир Полдня на самом деле достаточно ужасен. Замечают ли все читатели, заметили ли сами АБС, что несколько черт Мира Полдня, встречающихся, например, в "Жуке", превращают его в оруэлловскую антиутопию? Мир, в котором специальность человеку присваивают, не советуясь с ним, а он не может выбрать себе судьбу по собственному желанию, вынужденный подчиняться, даже когда его гонят с Земли -- что может быть страшнее? И эта вечная апология учителя: что это, как не подсознательная "фантомная боль" от исчезновения Великого Учителя? Аксёнов сразу начал с того, что человек всему учится сам, и так и должно быть.

Герой "Хромой судьбы" Феликс Сорокин, описывающий танковые атаки, ни разу в танковом бою не побывав -- это АБС сами себя изобразили: это они в коммунизме XXII века не были, не знали его и, наверное, не особенно в него верили, поэтому и выходило всё достаточно ходульно. Не верили, а писали. Но чем больше они брали от жизни и меньше от выдуманного "полдня", тем лучше выходило. Хорошо, что они всё-таки оторвались от заоблачного и написали свои "Современные сказки" ("Понедельник" и "Тройку"), и свою "Синюю папку" ("Град обречённый"), и "Хромую судьбу", и "Улитку"... лучшие вещи. Но до них ещё долго, Стругацкие долго топтались на месте, а Аксёнов к 1962, в третьем романе, нашёл уже свой неповторимый стиль. В "Апельсинах из Марокко" всё уже как в "Бочкотаре", "Острове Крыме" или "Скажи изюм": и характерные полуфантстические фамилии, и романтика, и ритм.

А ещё параллели возникли между "Коллегами" и Булгаковым, с одной стороны, и Солженицыным с другой. "Коллеги" буквально повторяют сюжетные ходы "Записок юного врача" (молодой врач в деревне, только что из института, сложные операции в труднейших условиях), а отношение к медицине («Chirurgia est obscura, terapia obscurissima») явно перекликается с "Раковым корпусом", действие которого и происходит в тот же период (в 1954 и в 1956 году соответственно).

У Аксёнова сталинизм - давнее прошлое. Он не стесняется говорить об этом, но всегда как о чём-то навсегда преодолённом: он и позже в "Ожоге", возвращаясь вновь и вновь к детским воспоминаниям и травмам, современного вахтёра - бывшего вертухая выведет гротескно, одновременно и страшным, и нелепым. Солженицын остаётся погружённым в сталинизм, в его страх и ужас. Солженицын видит во всём проявление вечных проблем и конфликтов, Аксёнов смотрит с энтузиазмом, пусть утопическим. "Темнота" медицины для Солженицына - неизбежна и вечна, для Аксёнова - временна и случайна.

Герой Булгакова один, ему неоткуда ждать помощи (герой "Морфия" и не выдерживает этого одиночества, сдаётся, и даже знакомый по университету, практикующий по соседству, не может помочь); у Аксёнова героя спасают друзья. Дальний путь к больному герой Булгакова проделывает на лошадях, чуть не став добычей волков - у Аксёнова на этот случай есть вертолёт. Герой Булгакова стремится работать по отработанным методикам, по книгам, и он легко вписывается в традиионную деревенскую жизнь - у Аксёнова герои не хотят "толстеть, глупеть и принимать приношения благодарных пациентов", они стремятся к новому, в том числе хотят радикально изменить жизнь в деревне и предпринимают для этого серьёзные шаги. Романтика дружбы, молодой задор и энтузиазм -- как всегда в романах Аксёнова.

Как ни странно, но и "Записки юного врача" были впервые целиком опубликованы позже (в 1963, хотя журнальные публикации отдельных рассказов были в 1925-27), а "Раковый корпус" был написан только в 1963-66. Надо думать, кажущаяся общность этих произведений является проявлением неких общих поветрий и приёмов... Тем интереснее, впрочем.

Нет, "Ключ" - это всё-таки сон. И Куртейн означает не только занавес в театре, но и занавесь сна. Сон завершается после открытия Двери, когда выясняется, что и Хайди, и Кьялар на самом деле (или в этой новой реальности) были знакомыми Филиппа ещё до поездки в Вильнюс и Прагу, описанной в романе (и тоже приснившейся: и как он с ними во время знакомится, Филиппу тоже только снится).

Реальность романа - реальность сна. Отсюда прямой мостик к словам Набокова, назвавшего пьесы Шекспира -- "сновидческими". В лекции о Гоголе, ещё одном великом сновидце, читаем: "На самом-то деле пьеса ["Ревизор"] вовсе не комедия, так же как сновидческие пьесы Шекспира "Гамлет" или "Лир" не стоит называть трагедиями. Плохая пьеса скорее может быть хорошей комедией или хорошей трагедией, чем невероятно сложные произведения таких писателей, как Шекспир или Гоголь. В этом смысле пьесы Мольера (чего бы они ни стоили) — комедии, то есть нечто такое, что усваивается легко, как сосиска на футбольном матче; они существуют в одном измерении и напрочь лишены того огромного, бурлящего, высокопоэтического фона, который и создает подлинную драму... Пьесы Гоголя — это поэзия в действии, а под поэзией я понимаю тайны иррационального, познаваемые при помощи рациональной речи. Истинная поэзия такого рода вызывает не смех и не слезы, а сияющую улыбку беспредельного удовлетворения...". По контексту понятно, что примерно то же Набоков сказал бы и о Гамлете.

Но сон -- это пространство, в котором сновидец (или его подсознание) -- полный всему хозяин: каждый волен увидеть во сне Гамлета, неизбежно вплетая в него свою личность, свои мысли, воспоминания и ощущения. Что и произошло. И, таким образом, "Ключ" -- это не столько переписанный "Гамлет", сколько приснившийся. Приснившийся, как можно думать, не только герою романа, но и автору: мы можем вместе с Филиппом удивляться имени Кьялар ("на кой черт мне сани?") -- но при этом мы отлично можем представить, почему одно из имён Одина приснилось Максу Фраю...

***

"...en þá Kjalar, er ek kjálka dró..." ("...Кьялар, когда сани таскал...) - Речи Гримнира, 49

"Неясно также, на какие случаи из своей жизни намекает Один в строфах 49 и 50, упоминая Асмунда, тасканье саней, Ссккмимира и Мидвитнира..." (примечания к тексту Старшей Эдды)

Вообще, сходств много, если хотеть их найти. А точнее - что читаешь в книге, то видишь и оторвавшись от. Крым и Грузия, самостоятельная внешняя политика, Potemkinsche Doerfer - ну да, ну да, знакомо до боли в заднице. Разлинеить: Горбачёв, понятно, будет Годуновым, даром что тот был Борис, а этот Михаил, и заодно уж Шуйским (в период президентства, начиная с 1990). Наш Борис, Ельцин, основатель новой династии и традиции - возьмёт на себя первых Романовых, от Михаила до Софьи. Путин - Петр (до 2005) и все бабьи царства под конец (Сечин будет Бироном, а Дерипаска будет Разумовским). Ну а Медведеву досталась роль Матери Отечества. История ускорилась за триста лет раза в три - так ведь и пространство сократилось, как физически, так и виртуально: Екатерина в Крым ехала чуть ли не полгода, а Медведев в Сочи на денёк летает.

И вот, обосновавшись в Сочи, как Потёмкин в Новороссии (которая, правда, до моря, кажется, не доходила изначально), наша Матушка Медведев бурлит то покореньем Крыма, то протекторатом над Грузией, то греческим проектом (который в новой версии называется, кажется, "Южный поток"), то установлением власти над Сечью (т.е. левобережьем Украины), то новым разделом бывшей Польши (по второму разделу Польши к России отошли земли правобережной Украины). Всем этим начинаниям препятствовала в XVIII веке Турция, поддержанная Англией, а сейчас ЕС, подталкиваемый Штатами: но в общем всё одно к одному.

Читаю книгу Элен Каррер д'Анкосс и случайно узнаю, что мадам академик - на самом деле Зурабишвили, родная сестра композитора Николая Зурабишвили (музыка которого звучит во всех кинофильмах Иосселиани), и кузина бывшему грузинскому министру г-же Саломе Зурабишвили: их отцы, Леван и Георгий - родные братья. Что делается?

Но и без того в эти дни не думать о грузинских вопросах нельзя. Выстраиваются исторические параллели: например, с Крымской войной 1850-х годов, в результате которой Россия оказалась в международной изоляции так же, как после войны 2008 года...

Екатерина же, о которой пишет мадам д'Анкосс, наоборот, Крым к России присоединила, и не только Крым, но и Новороссию, и земли на Кавказе, и Польшу -- при этом в этих приобретениях Россия действовала не только силой оружия, но и дипломатией - "Северная система" Никиты Панина была предложена Екатерине в самом начале царствования, и отличалась от всех других проектов внешней политики тем, что во главу угла ставила интересы собственно России, а не участие на вторых ролях в союзах с другими державами с подчинением России их влиянию. Но для этого надо было определить, в чём состоят интересы России, и строго этим установкам следовать - что и обеспечила Екатерина.

А внутренняя политика? Екатерина умела правильно выстроить логику и расставить нужные акценты. Она пришла к власти, как писали современники, зная людей, но не зная своей страны. Она была начитана и была сторонницей идей Просвещения, почёрпнутых ею из книг, но оказалась достаточно мудрой, чтобы не бросаться в реформы, а сначала примериться и понять, с чем ей придётся столкнуться. Она пишет "Наказ", огромный текст, в котором излагает своё представление о будущем России, и созывает "Большую ассамблею" - собрание депутатов от всех социальных групп, которым избиратели дают свои собственные наказы, и устраивает обсуждение, в ходе котрого её позиция по будущим реформам сильно корректируется. Так, она видит сопротивление возможности отмены крепостного права во всех слоях общества. Она видит расслоение дворянского сословия, прежде казавшегося ей неделимым, на служилое "новое" дворянство и на старое, родовое. А также много других интересных вещей. Работа Ассамблеи не была завершена никакими решениями, но возможно она и задумывалась не как прообраз парламента, а только как своеобразный социологический инструмент?

Екатерина не собиралась отказываться от полноты власти и ограничивать себя ни парламентом, ни различными советами или кабинетами. Все решения принимала она сама. Однако всегда старалась понять, какие реальные силы могут ей помочь, а какие будут противодействовать - и в первую очередь старалась знать, какие реальные, а не "виртуальные" силы действуют в России. Она не колеблясь реформировала Сенат, радикально уменьшив его полномочия - какими бы важными ни были сановники, сидевшие в Сенате, они не сопротивлялись и потому силу не представляли. Точно так же радикально она действовала в отношении церкви, переведя церковные земли в государственную собственность: отдельные иерархи (как митрополит Арсений Ростовский) выступали против, но в целом церковь не сопротивлялась: значит, и она реальной силой не была: силой была народная религиозность, и с ней Екатерине пришлось считаться, в том числе по результатам пугачёвского бунта: она обнаруживает, что бунт во многом был поддержан из-за гонений на неправославные религии (староверы, мусульмане), и Екатерина проводит реформы, существенно ослабляя религиозную нетерпимость государства. Позже Екатерине пришлось заниматься и еврейским вопросом, и католической религией.

Екатерина принимала в расчёт не только с религиозное деление своего народа, но и социальные группы. Она вводит особые права сословий, выделяя дворянство, купечество, мещанство и крестьянство. В каждое сословие можно было записаться при соблюдении определённых условий: так, для того, чтобы стать купцом, надо было иметь 500 рублей капитала (90% из тех, кто занимался торговлей, таким капиталом не располагали). Таким образом, Екатерина всё своё правление пыталась лучше знать Россию, и правила исходя из этого знания, не боясь подвергать свои представления проверке и корректируя их, не стесняясь признавать ошибки.

Ныне же у нас, кажется, все общественные институты виртуальны, как екатерининский сенат: институты меняют, а жизнь не меняется. Выбирают Совет Федерации или нет, выбирают губернаторов или нет - жизнь меняется мало, да и лица чиновников при смене механизма назначения на посты почти не меняются: всё те же, всё там же. А чем живёт народ, какие дела его кормят, какие интересы у него? Знакомая приехала из Вязьмы, жила там неделю у знакомых: говорит, что зарплаты у всех маленькие (5000 рублей, например, считается неплохо), но тем не менее, хоть живут и бедно, не мрут с голоду и у многих машины новые есть. Откуда? Что за бизнес их кормит? Подруга так и не дозналась, но уверена, что какой-то криминал, и что так живёт весь город. Задумывается ли наш правящий дуумвират о социальной структуре России? Видят ли они глубже своей виртуальной "вертикали"?

Эпизод на границе, начало:

Когда я проснулся, автобус стоял. За окном было темно, вдалеке виднелись будки и шлагбаумы, освещенные тусклым синевато-белым сиянием фонарей. Граница, понял я. [...] Я достал из рюкзака термос, сделал несколько глотков еще горячего Ренатиного чая, нащупал в кармане портсигар и направился к выходу. По земле стелился туман, совсем тонким слоем, как поземка, в окно я его не углядел, и теперь от неожиданности отшатнулся, на миг утратил представление о реальности, испугался, что увязну сейчас в этой ненадежной каше, но инерция оказалась сильнее, так что я все-таки сделал шаг вперед и с облегчением перевел дух. Под ногами был твердый, надежный асфальт, усеянный окурками и тугими комками смятой оберточной фольги, ветер гонял драную рекламную листовку сети магазинов «Тяжелый свет Куртейна»...

Эпизод на границе, конец:

Залпом опустошил дареный шкалик, запил его чаем, выглянул в окно, озадаченно проводил глазами далекую неоновую надпись «Тяжелый свет Куртейна», натянул плед на голову, сказал вслух: «Ну их всех в жопу» — и заснул так крепко, как даже в собственной постели нечасто получается...

Карродунум:

Если уж я теперь сам должен решать, как все будет, вот мое первое решение: хватит с меня болтовни. Хочу назад, в Краков. В гостиницу. У меня там кофе, табак, прекрасная мягкая кровать и телефон. И, вполне возможно, Карл уже набирает мой номер. Самое время нам поговорить, а я сижу, как дурак, на берегу реки Вислы, и вокруг сплошной карродунум — прекрасное определение, звучит гораздо лучше, чем универсальное «черт знает что». Я спрыгнул на землю и решительно пошел по освещенной редкими фонарями набережной к лестнице, ведущей наверх, в город, где призывно сияли окна домов, фары автомобилей, витрины и гигантская сине-зеленая неоновая надпись «Тяжелый свет Куртейна» над магазином осветительной техники.

Других упоминаний "тяжелого света" нет. Что приходит в голову:

1. Шекспировская ассоциация: Curtain - название театра. Просто как напоминание о присутствии "гениального сценариста".

2. Ещё одна театральная ассоциация: curtain - занавес, и так как книга - это "переписанный Гамлет", то есть пьеса, то занавес может разделять действия пьесы. Первое действие - Москва и Вильнюс: постановка задачи, экспозиция. Второе действие - разработка, всякая разная путаница (от дерева в Праге на Влтаве, на котором сидит Филипп, до дерева в Кракове на Висле, на котором сидит Макс) - Филипп хочет чудес, но он их не творит, они с ним происходят. Третье действие начинается, когда Филипп берёт происходящее в свои руки.

С тех пор, как я прочитал эту вещь в начале 1990-х, для меня это - эталон. Тут есть все нужные слова: улица, птица, двор, забор, утро, мост, лужа, толпа, трамвай... Иди и собирай.

( Read more... )

Есть, конечно, ещё "Живите в Москве" Пригова... но тут концентрированнее.

Ослом, разумеется, оказался я. Надо было знать, о чём речь идёт.

Ротбард, как всякий экстремист, просто доводит до крайности все посылки и выводы своего мейнстрима - то есть австрийской школы. Он это делает так, что они начинают противоречить друг другу, но при этом каждый его тезис любым студентом может быть соотнесён с высказываниями того же Мизеса и принят как вполне логичный. А всё вместе - каша, которую из-за противоречивости можно повернуть куда угодно.